Текст написан искусственным интеллектом под строгим руководством Côme Felx.

Идеи, персонажи, направление повествования, основные художественные решения и вселенная произведения принадлежат Côme Felx. Искусственный интеллект послужил инструментом написания, структурирования и формулирования, следуя точным указаниям автора.

«Как канатоходец без страховочной сетки, я писал без плана. Я чувствовал себя одиноким, слишком изолированным, чтобы продолжать писать серию новелл. А потом моя душа её заметила.»

Pascal Pascal перечитал эту фразу в двенадцатый раз.

Она была хороша. Может быть, даже превосходна. В ней был тот лёгкий оттенок глубины, который придаёт банальности величие откровения. Ему это нравилось. Очень нравилось. Фразы, которые будто страдали вместо него, часто позволяли ему не страдать по-настоящему.

— Значит, у меня никогда не получится, — пробормотал он.

Он отодвинул лист, затем тотчас снова придвинул его к себе. Жест был театральным. Он это знал. Даже один, он играл. Особенно один.

В сорок семь лет Pascal не опубликовал ни одной книги, но обладал смутной элегантностью людей, которые уже считают себя преданными потомством. У него не было читателей, или почти не было, зато у него были позы автора. Авторские молчания. Авторские вспышки гнева. И даже авторская бедность, которую он носил так, как другие носят военную награду.

Но этим утром ничего не двигалось.

У него были кое-какие идеи. Обрывки диалогов. Образы. Две-три неожиданные концовки, которые казались ему достаточно блестящими, чтобы оправдать весь роман. Но ему не хватало порыва. Пожара. Повода. Возможно, жертвы.

С самого рассвета он кружил вокруг этой фразы: «Как канатоходец без страховочной сетки…»

Она пришла из сна.

В этом сне он видел себя в экстравагантном цирковом костюме. Костюме где-то между Fellini, венецианским карнавалом и старым театральным занавесом, забытым во влажном подвале. На голове — огромная шляпа. На ногах — слишком острые туфли. В руках — не шест, а громадный деревянный карандаш, длинный, как корабельная мачта; им он удерживал равновесие на свинцовой линии, проведённой в воздухе.

Под ним не было ничего.

Вокруг него падали хлопья. Сначала он подумал, что это снег. Потом понял, что это белые листы. Чистые листы. Тысячи листов. Они медленно спускались без звука, словно небо освобождалось от всех книг, которые никогда не были написаны.

Нет, они были не совсем белыми.

На некоторых было лицо.

Женское лицо.

Проснувшись, Pascal решил, что этот сон — знак. Он очень любил знаки, особенно когда они подтверждали его правоту. Поэтому он заключил, что ничего не должен планировать. Ничего строить. Ничего организовывать. На этот раз он будет писать без плана. Пойдёт по канату над пустотой, имея в руках только карандаш как единственное оружие.

Но так как было воскресное утро, а литературная отвага плохо уживается с тёплым кофе в бедной квартире, он решил пойти поиграть в поэта в свой маленький привычный ресторан.

В пяти минутах от его дома, на улице Saint-Denis, находилось скромное кафе, немного старомодное, почти уютное, несмотря на слишком тесно поставленные столики, усталые растения и пожелтевшие репродукции на стене. По привычке его всё ещё называли рестораном господина Prahallis, хотя сам он больше времени проводил, следя за кассой, чем приветствуя клиентов.

У Pascal там были свои привычки.

Точнее, он завоевал там территорию.

Столик пятнадцать.

Маленький круглый столик возле запасного выхода, между двумя зеркалами, позволявшими ему видеть, как он входит в собственного персонажа. Это был смешной столик, неудобный, почти изолированный, но Pascal его присвоил. С тех пор он не выносил, когда кто-то занимал его раньше него.

Он говорил, что этот столик — его мастерская.

На самом деле это был его трон.

В то утро он тщательно подготовился. Выбрал чёрные брюки, слишком поношенные, чтобы быть элегантными, белую рубашку, знавшую лучшие дни, и тёмную накидку, которую надевал только на следующий день после полнолуния, под предлогом, что ночные влияния заслуживают подходящей одежды. Наконец он надел широкополую фетровую шляпу — ту, с длинным гусиным пером, которая придавала его силуэту вид разжалованного мушкетёра.

Он посмотрел на себя в зеркало в прихожей.

— Смешон, — сказал он.

Потом, довольный, вышел.

Снаружи Montréal выглядел так, будто ещё не решил, хочет ли быть городом или декорацией. Небо было ясным. Мягкий ветер спускался по улице Saint-Denis. Витрины сияли той холодной вежливостью воскресных утр, когда магазины ещё не открыты, а прохожие будто спрашивают себя, почему они уже существуют.

Pascal шёл медленно, с тетрадью под мышкой, ручкой за ухом; его накидка развевалась ровно настолько, чтобы привлекать взгляды. Он делал вид, что не замечает их. Это была одна из его специальностей: вызывать внимание, а затем вести себя как жертва внимания.

На полпути, перед аптекой, он вошёл в своё сценическое состояние.

Внешний мир становился гримёрной. Витрины — зеркалами. Прохожие — статистами. Он шёл не пить кофе. Он шёл совершить появление.

Он уже представлял Claire, официантку, закатывающую глаза.

Уже слышал, как Pierrette кричит в глубину зала:

— Эй, Claire! Пришёл тот господин, который сам себе пускает пыль в глаза!

Они поддразнивали его так с того дня, когда поняли, что его странности не совсем опасны. Или, вернее, с того дня, когда он убедил их поверить, что они не опасны.

В этом и заключался его маленький талант.

Он не выбивал двери. Он заставлял улыбаться тех, кто их охранял. А потом тихо входил.

Claire и Pierrette любили его, несмотря на свои вздохи. Он их забавлял. Он создавал у них впечатление, что их кафе интереснее, чем было на самом деле. Иногда они напевали несколько тактов из Carmen, когда он входил слишком театрально. Иногда начинали тревожиться, если он молчал дольше пяти минут. Он сумел стать незаменимым — не добротой, а зрелищем.

Pascal это знал.

Он знал, что люди многое прощают тем, кто их развлекает.

Но в то утро, когда он приблизился к кафе, что-то сломало механизм.

Перед витриной стояла женщина.

Сначала он увидел её в профиль.

Бежевое платье, лёгкое, цветочное без излишества. Летнее платье, которое будто было создано для того, чтобы не спрашивать разрешения быть красивым. Мягкие волосы, падающие на плечи. Прямая осанка, но без жёсткости. В её теле была естественная элегантность, та невольная точность, которой по-настоящему красивые женщины обладают, не учась ей.

Она слегка повернулась.

Pascal замедлил шаг.

Глаза.

Сначала он подумал только об этом.

Зелёные глаза. Нет. Не просто зелёные. Зелень, которая двигалась. Зелень, увлажнённая синим. Зелень, которая будто заключала в себе реку или, ещё лучше, фразу, которую он ещё не написал.

— Головокружительная зелень, — прошептал он.

Женщина его не услышала.

К счастью.

Он смотрел, как она входит в кафе. Она окинула зал любопытным взглядом, на секунду замешкалась, затем села за столик пятнадцать.

Столик пятнадцать.

Pascal застыл на месте.

Судьба определённо обладала дурными манерами.

Внутри тишина наступила с быстротой падающего занавеса. Claire за стойкой замерла с кофейником в руке. Pierrette возле кассы приоткрыла рот. Двое завсегдатаев повернули головы к Pascal, уже готовые насладиться драмой.

Столик пятнадцать был не просто занят.

Он был занят явлением.

Pascal вошёл.

Никто не пошутил. Даже ложки, казалось, поняли, что лучше не звенеть.

Он подошёл к стойке.

— Pierrette. Кофе, пожалуйста.

Официантка подала ему молча. Она знала этот голос. Так Pascal говорил, когда что-то готовил. Слишком спокойный голос. Слишком вежливый. Почти канцелярский.

— Pascal, — мягко сказала она, — ты будешь хорошим, да?

Он посмотрел на неё с удивлением, как невинный, которого несправедливо подозревают.

— Но я всегда хороший.

Это было неправдой.

Он взял чашку.

В его голове тут же возникло несколько сценариев. Он мог закашляться. Мог притвориться, что ему плохо. Мог подойти к столу с безумным видом и спросить, не заговорил ли с ним стул. Мог и проще: пролить немного кофе возле женщины, чтобы заставить её встать. Ничего серьёзного. Небольшой толчок реальности. Детская хитрость.

Он не хотел причинить ей вред.

Он хотел только вернуть своё место.

Или, может быть, уже заставить её его заметить.

Он двинулся вперёд.

Женщина подняла на него глаза ровно в тот миг, когда он оказался возле столика. Этот взгляд, отданный без защиты, сбил его комедию. Он приготовил манёвр. А получил присутствие.

— Простите, — сказала она. — Вы не подскажете, который час?

Её голос завершил то, что начали глаза.

Pascal не пролил кофе нарочно.

Не совсем.

Было колебание, крошечная дрожь, неловкое движение запястья. Но глубоко внутри маленькая ясная часть, маленький письмоводитель его совести, отметила, что случайность была не совсем невинной. Он мог удержать чашку. Он сделал это недостаточно быстро.

Кофе пролился на бежевое платье.

Женщина коротко вскрикнула.

— Ах! Вы не могли быть осторожнее? Моё платье!

Pascal застыл, всё ещё держа чашку, в нелепой позе виноватой статуи.

Кофе забрызгал ткань на уровне бёдер и живота. Тёмное пятно медленно расползалось по светлым цветам, словно кто-то испортил целое утро одной плохо написанной фразой.

Claire и Pierrette подбежали.

— Господи! Такое красивое платье! — воскликнула Claire.

— Вот, Pascal, теперь ты зашёл слишком далеко! — добавила Pierrette.

Женщина снова подняла на него глаза. Они уже не были зелёными и синими. Они были ранеными.

— Вы испортили мне день, — сказала она. — Мой друг должен заехать за мной через несколько минут. Мы собирались на поздний завтрак.

Pascal хотел извиниться. По-настоящему. Но у него была эта нравственная немощь: даже его раскаяние искало блестящую формулировку.

— Мне жаль, госпожа. Правда. Просто… на секунду мир исчез.

— И ваш кофе, видимо, тоже.

Ответ был сухой, но не грубый. Pascal почти им восхитился.

— Я оплачу чистку, — сказал он.

— Оставьте деньги на отбеливание пера на вашей шляпе. Возможно, это оно пощекотало ваше самолюбие.

Pierrette подавила смешок. Claire толкнула её локтем.

Pascal покраснел.

Он мог принять унижение. Мог остаться простым. Мог сказать: «Вы правы, я неловок». Но Pascal обладал несчастным даром пачкать даже свои извинения литературой.

— Я видел вас во сне этой ночью, — сказал он.

Снова упала тишина.

Женщина пристально на него посмотрела.

— Простите?

— Я не знаю вашего имени. Никогда вас не видел. Но мне снилось лицо. Ваше, кажется. Вокруг меня падали листы. Страницы. И вы были на каждой из них.

Claire закрыла глаза, как женщина, видящая приближение катастрофы и уже не имеющая сил её остановить.

Женщина медленно поднялась.

— Вы проливаете кофе на незнакомых женщин, а потом говорите им, что они были в ваших снах?

— Это не стратегия.

Сказав это, Pascal понял, что лжёт.

Может быть, не в этот конкретный раз. Но в жизни — да. Всё становилось стратегией, как только он чувствовал угрозу: его бедность, его одиночество, его фразы, его опущенные взгляды, его манера казаться слишком хрупким, чтобы быть ответственным.

Женщина же не была наивной.

— Кто вы?

Он приложил руку к шляпе, словно представлялся герцогине.

— Pascal Pascal. Писатель.

— Опубликованный?

Вопрос ударил его больнее оскорбления.

— Пока нет.

— Тогда, Pascal Pascal, пока ещё не опубликованный, советую вам где-нибудь записать: женщины — не знаки, посланные мужчинам, чтобы кормить их романы.

Она взяла сумку.

Pascal почувствовал, как в нём что-то натягивается. Он должен был поклониться. Дать ей уйти. Но она коснулась именно того места, где он считал себя защищённым: его воображаемого величия.

— А вы, госпожа? — спросил он. — Кто вы такая, чтобы входить в жизнь людей так, будто уже знаете, чего они стоят?

Она обернулась.

— Испачканная клиентка.

— Нет. Вы гораздо больше.

— А вы гораздо меньше, чем думаете.

На этот раз обе официантки не скрыли удовлетворения. Pascal это почувствовал. Он только что проиграл зал. Хуже: он проиграл собственную постановку.

Тогда он сделал то, что делал всегда, когда чувствовал себя разоблачённым.

Он стал жалким.

— Прошу у вас прощения, — сказал он тише. — Я не хотел вас ранить. Я иногда смешон, но я не жесток.

Эту фразу он часто доставал. Она хорошо действовала. Она заставляла других выбирать: продолжать его добивать или признать за ним чувствительность. Большинство выбирало второе. Люди не любят чувствовать себя палачами перед человеком, который понижает голос.

Женщина заколебалась.

Всего на секунду.

Но Pascal увидел это колебание. Отметил. Спрятал.

В ней было сострадание.

Значит, в ней была брешь.

— Не беспокойтесь, — сказала она наконец. — Даже если я живу далеко, мой друг сделает крюк. Я переоденусь. В любом случае ему не нравится это платье.

Она опустила глаза на испачканную ткань. Её лицо потеряло жёсткость.

— А мне оно нравилось. Я находила его волшебным.

— Волшебным?

— Да. Каждый раз, когда я его надеваю, происходит что-то неожиданное. Часто что-то счастливое. Сегодня, видимо, у волшебства дурной вкус.

Pascal посмотрел на пятно.

Потом на платье.

Потом на неё.

— Возможно, волшебство не всегда бывает любезным при первом соприкосновении.

— Какая удобная фраза для человека, который только что совершил глупость.

— Удобные фразы иногда бывают самыми правдивыми.

Она покачала головой, почти против воли. Она не улыбнулась. Не совсем. Но тень улыбки прошла, и Pascal ухватился за неё с осторожной жадностью вора.

Pierrette, всё ещё промакивая ткань влажной салфеткой, вдруг подняла глаза на клиентку.

— Госпожа, я должна вам кое-что сказать. Не стоит его слишком слушать, когда он вот так начинает.

— Pierrette, нет, — сказал Pascal.

— Да, Pascal. Да. Потому что сейчас ты изображаешь бедного мученика, а это нечестно.

Женщина повернула к официантке внимательный взгляд.

— Почти каждое воскресенье, — продолжила Pierrette, — господин Pascal приходит сюда и садится за этот стол. Если кто-то сидит на его месте, он устраивает кривляния, пока человек не уйдёт. Кофе он раньше не проливал, но…

— Pierrette, — сказал Pascal, — это был несчастный случай.

— Может быть. Но у тебя несчастные случаи часто выглядят так, будто ты их заранее репетировал.

Фраза повисла в воздухе.

Pascal почувствовал, как поднимается холодный гнев. Не против Pierrette. Не совсем. Против этой точности. Против того, как она раздевала его перед незнакомкой.

Женщина подняла сумку.

— Теперь я лучше понимаю.

— Нет, — сказал Pascal. — Вы не понимаете. Они преувеличивают. Им нравится делать из меня карикатуру. Так они меня любят.

— А вы как любите? Заставляете людей уходить с их мест?

Он хотел ответить. Ничего не нашёл.

Женщина направилась к выходу. Перед тем как переступить порог, она обернулась в последний раз.

— Когда вы снова меня увидите, господин Pascal, держите свои сны при себе. И убирайтесь с моего пути.

Она вышла.

Pascal остался стоять посреди кафе.

Снаружи утренний свет сразу окутал её. Женщина остановилась на тротуаре, словно уже не совсем знала, куда деть свой гнев. Pascal смотрел на неё через стекло. Ему хотелось выбежать к ней. Хотелось извиниться без фигуры стиля. Хотелось быть простым человеком.

Он на это не был способен.

Перед ней остановился серый BMW.

Из машины сразу вышел элегантный мужчина. Тонкие усы, безупречное пальто, быстрые, но рассчитанные жесты. В нём была спешка тех, кто опаздывает, и уверенность тех, кто считает, что мир всё равно подождёт. Он обошёл машину и открыл дверцу с такой точной галантностью, что она казалась выученной по руководству учтивого господства.

— Доброе утро, Louise, — сказал он. — Жаль, что я опоздал. Пришлось заехать в контору. Несколько звонков за океан. Документы проверить. Ты знаешь, как это бывает.

Louise.

Pascal получил это имя как мягкую пощёчину.

Louise.

Он повторил его про себя, уже начиная красть.

Jean Chauvet сначала заметил только платье.

— Что это за пятно?

— Кофе.

— Ты могла бы быть осторожнее.

Louise напряглась.

Pascal за стеклом наблюдал сцену. Этот Jean был неприятным человеком. Явно. Почти успокаивающе в своей посредственности. Классический эгоист. Манипулятор из хорошей семьи. Один из тех мужчин, которые ранят, думая, что просто управляют.

Pascal тут же его презрел.

Это позволило ему удобно забыть, что он сам только что тоже ранил Louise.

— Нужно заехать ко мне, — сказала она. — Мне надо переодеться.

— У нас не совсем есть время. William Lee ждёт нас в Ritz.

— William Lee?

— Инвестор. Я тебе говорил.

— Нет.

— Ах. Наверное, забыл. Но это важно, Louise. Очень важно. Для нас обоих.

Она опустила глаза на платье.

Jean положил собственническую руку ей на поясницу.

— Потом, чтобы загладить вину, мы поедем в шале. Я приготовлю тебе перепёлок с эстрагоном.

Pascal увидел этот жест. Эту руку. Эту манеру направлять тело Louise к машине, придавая приказу вид заботы.

Jean вдруг повернул голову к нему.

Их взгляды встретились.

— Раздражает меня этот тип, — сказал Jean.

Louise проследила за его взглядом. Она увидела Pascal в дверном проёме кафе. Он казался ещё более смешным, чем раньше, со своей шляпой, пером, накидкой и плохо скрытой стыдливостью.

— Ты его знаешь? — спросил Jean.

— Нет.

Она почти не солгала. Она его не знала. Она лишь встретила его так, как встречают дурное предзнаменование.

— Похож на бедного сумасшедшего, — добавил Jean. — Или на поэта, что часто одно и то же.

Louise села в машину.

Она не ответила.

Pascal, неподвижный, смотрел, как они уезжают.

Когда BMW отъехал, он почувствовал странное ощущение. Не только сожаление. Не только желание. Что-то более мутное. Он хотел свой столик. Получил имя. Потерял утро, но приобрёл начало.

Он медленно вернулся к столику пятнадцать.

Теперь он был свободен.

Пятно кофе оставалось на полу возле стула. Claire вытирала его тряпкой.

— Тебе должно быть стыдно, — сказала она.

— Мне стыдно.

— Нет. Ты играешь в стыд.

Он посмотрел на неё.

На этот раз он не нашёл ответа.

Он сел на место Louise.

Перед собой, в одном из зеркал, он увидел собственное лицо под гротескной шляпой. Мужчину сорока семи лет, бедного, тщеславного, раненого и уже занятого превращением своей вины в литературный материал.

Он достал тетрадь.

На первой строке написал:

«Её звали Louise, и сначала я украл у неё платье, ещё прежде чем осмелился украсть её сердце.»

Он перечитал фразу.

Слишком красивая.

Слишком виноватая.

Слишком полезная.

Он невольно улыбнулся.

Потом оставил её.

КОНЕЦ ГЛАВЫ I